Жизнь на планете Земля

Название

Картина

  • Постановка в четырех действиях

Содержание

Действие первое:

Где и при каких обстоятельствах приобрел я картину, изменившую мою жизнь, ставшую моей жизнью, наполнившую каждый день собой? Откуда она?
Иногда я вижу, что краду ее у одинокого рисовальщика, стынущего под холодным дождем, поднимающего воротник и греющего лицо в ладонях. Мимо проезжают машины, хмурится горькая, медная осень. Дождь сбегает с полотен и цветными кляксами впитывается в землю.
Мне становится неприятен этот человек, его холодность и равнодушие ко всему. «Это акт возмездия», — мыслю я. — «Наивысшая степень человеческой злобы». Я срываю картину с мольберта и бросаюсь в сторону, прохожие расступаются и смотрят вслед. Сейчас прозвучит окрик: «Стой!» — и кто-нибудь преградит дорогу.

Но крика нет, ветер шумит листвой, я перехожу на шаг. Картина прижимается к груди, нежное тепло льется навстречу сердцу. Поддавшись желанию, я возвращаюсь на место преступления. Я знаю, что не отдам картину, она теперь моя, но мне кажется бесчестным уйти, не взглянув на руки того, кто создал ее.
Художник все так же неподвижен. Я останавливаюсь и смотрю на черные, редкие волосы, дождевые капли, усеявшие лоб. Художник не поднимает взгляд. Я признаюсь в краже и кричу: «Я забрал картину, вы слышите меня?» Я заглядываю в лицо этому странному человеку и вижу, как дождь прорезает в коже глубокие борозды. Красный пигмент сочится по рукам и капает с губ. Вода вымывает из черепа глаза и на месте костистого подбородка видны редкие желтые зубы.

Действие второе:

Конечно, этого не было. Картина пришла иначе. В минуты душевного подъема я представляю, что сам написал ее. Вот тихая мастерская, лунное серебро на гранях металлических крыш. Вот холст на мольберте, оживающий с каждым прикосновением кисти. Вот рама — старая, в паутине черных трещин. Картина закончена, обрамлена и смотрит на меня, отражая льющееся пламя свечей.
Конечно, этого не было. Ни художника, ни мастерской, ни пламени свечей. На торжестве не вручали картину, хоть я отчетливо видел шумное застолье, столпотворение людей, громадный пакет с шелковой лентой. Тяжелое сердцебиение при виде пакета. Помнил голоса, считавшие: «Раз! Два! Три!»
Но не было вернисажей, торгов на аукционах, старых мастеров и завещаний. Сумасшедший старик с незрячими глазами не держал меня за руку в предсмертной агонии, торопясь раскрыть местоположение фамильного тайника.
Ничего этого не было. Но картина была. И муку, случавшуюся от расставания с ней могло исцелить только бескрайнее, звериное блаженство, наполнявшее разум при созерцании волшебного полотна.

Правда в том, что я действительно написал ее. И путь, которым я дошел до картины, начался со следующих мыслей: «Если картина моя совершенна, то и я, как творец, не должен содержать изъянов. Но если человек — отражение окружающей реальности, является ли мое окружение совершенным? Раз моя цель — выразить на полотне всю радость и блаженство жизни, смогу я справиться с такой целью, находясь в сегодняшнем состоянии?»

Так рассуждал я, понимая, что перемены необходимы и перемены решительные. Ни моя жизнь, ни дом, ни друзья не приближали меня к осуществлению поставленной цели. И я принял нелегкое, но необходимое решение: удалить факторы, мешающие совершенству картины. Я составил список: указал работу, друзей, дом, в котором прожил большую часть жизни, знакомых мне людей. Все уместилось на четвертушке блокнота. Вся моя жизнь, вселенная имени меня, лежала передо мной на бумажном листке — и я принялся вычеркивать пункт за пунктом.

Делал я это так: я поставил перед собой мольберт, взгромоздил полотно, закрыл глаза и начал писать. В темноте проступили цвета, мазки, незримое обретало форму. Тяжелый запах краски наполнил легкие. Холст зажегся яркими вспышками и в этот же миг я подумал о первом пункте. И картина ушла. Я почувствовал перебой сердца в груди. Я посмотрел на листок: «Семья».
То же произошло и с работой, и с домом, и с друзьями. Со всем, что я считал своим. Я держал в руке исполосованный список и не видел ни одного уцелевшего пункта. Все, что было мной — оказалось чужим.
Ужас наполнил меня, на секунду мне показалось, что меня нет на свете.

Действие третье:

Около месяца я избавлялся от прошлой жизни.
Я уволился с работы — никто этого не заметил.
Необходимость проводить время с человеком, которого я считал любимым, также оказалась совершенно напрасной. Мы почувствовали невероятную свободу, признавшись, наконец, насколько одиноки мы вместе и как тягостна рутина, которую мы почему-то считали любовью. Незамеченным состоялся и уход от друзей — совместное прожигание жизни было единственным, что нас объединяло.
Отыскав покупателей для вещей, которые я не сумел раздать, я ощутил беспокойство из-за потери привычного бытия. Я выходил за границу освещенной территории и на меня надвигалась тьма. Но картина стояла передо мной и я успокоился: моя жизнь стоила одной минуты тревоги.

Единственную проблему встретил я на пути: продав все, я оставил необходимого спутника: чистый холст. И когда я находился в аэропорту, именно пустое, белое полотно привлекло внимание. Холст проверяли, просвечивали фонарями, искали следы скрытой под грунтом живописи. Провожающие и пассажиры оглядывались на происходящее, прозвучало слово «контрабандист», кто-то советовал применить рентген.
Какая ирония, думалось мне: тысячи картин находятся на виду и не привлекают никакого внимания, и какой пристальный интерес вызывает пустота.
Я запомнил, что это была последняя мысль прежнего меня.

Действие четвертое:

Прошло сорок пять лет. Было бы ложью утверждать, что судьба моя разом повернулась вспять и я нашел счастье. Нет. Оборвав все, что связывало меня с прошлой жизнью, я сам остался продуктом той жизни.
— Неужели все зря? — спрашивал я у картины. — Как изменить себя?
Я оставался надежным свидетелем всех совершенных ошибок. Тяжкими оковами волочились по пятам воспоминания. Случались черные дни и бессонные ночи, тягостные сомнения, вызванные собственным малодушием.
Но картина спасла меня. Моя совершенная картина, написанная за одну ночь.

Я помню ту ночь. Бесконечность над головой горела звездами. Мне пришлось оставить комнату, которую я снимал у гостеприимного рыбака, давшего кров в обмен на помощь с уловом. Шелестела листва, волны разбивались о камни, убаюкивая мерным прибоем.
Я заснул, успокоенный рокотом волн, но каким-то образом мне удалось сохранить связь с миром. Сквозь сомкнутые веки я различал звездный свет. Поднимаясь над спящей землей, я наблюдал невиданный хоровод светил: Млечный путь, протянувшийся мириадами огненных точек и синюю тьму с яркими росчерками комет. Всполохи галактик проносились в хороводе огней, обнимая и принимая меня, крохотного и незначительного, в сонм вечных путников, идущих от себя к себе по дорогам забвения.
Чувство, обретенное в ту ночь, чувство единения с миром, с каждой его частью, подарило мне ключ для написания картины. Я закончил ее в один миг.

Конечно, холст так и остался нетронутым. Тогда у меня не было ни кистей, ни красок, а когда появилось необходимое — писать картину не имело смысла: я видел ее перед собой каждую секунду. Все, что было вокруг — стало ее частью. Миром, созданным великим художником.

Иногда я рассказываю людям о картине. Говорю про прекрасное полотно, про цвета, открывшиеся мне. Люди слушают и просят показать холст. «Придет день — и вы все увидите», — отвечаю я. — «Но не сегодня. Сейчас картина готовится к выставке».
Но когда день придет и жизнь моя завершится, когда люди войдут в мастерскую, найдут мертвеца и увидят чистое полотно среди множества готовых работ, никто не догадается, о какой картине я постоянно твердил.

Three Columns